– Я хочу зарезервировать картину.
– Вы хотите купить чистый холст?
– Дошли слухи, что вы рисуете картину сотого формата. Я хочу, чтобы вы сделали мне такую же.
– Боюсь, точной даты вам не назову. Я не знаю, что с первой-то будет. Зачем обещать то, чего не сможешь выполнить?
– Плачу аванс в любом размере.
– В таких вопросах цену не назовешь.
– Я серьезно.
– Вложили бы деньги в недвижимость.
– Мне нужна картина.
– Вот когда я ее закончу, вы на нее посмотрите и тогда ради бога покупайте. Впрочем, когда все это произойдет, я сказать не могу.
– Вам неприятно, что кто-то хочет купить полотно, даже не взглянув на него. Это оскорбляет ваше достоинство?
– Я о себе не такого хорошего мнения.
Я глотнул пива. С наступлением темноты я привык пропускать пять-шесть стопочек виски.
– Сомневаетесь в своих силах?
– Перед пустым холстом ни один художник не уверен в своих силах. Если только он не гений.
– То есть вы не считаете себя гением?
Лет до двадцати пяти я отрабатывал технику: не заходил дальше набросков и копий. Бывало, стоял перед мольбертом, сколько мог держаться на ногах, но в те годы я был молод и быстро восстанавливал силы. В двадцать семь мне вдруг захотелось создавать свои полотна. Я рисовал все, что видел, все, что попадало под руку. Нью-йоркские высотки, окна домов, двери, стены, потолок своей квартиры, кровать, собственную руку. Три года я этим занимался, а потом вернулся в Японию.
– Я видела две работы, которые вы написали, выйдя из тюрьмы.
– А-а, вот вы о чем.
Обе приобрел владелец хижины; за каждую выложил по миллиону иен. Пока этих денег мне хватало на жизнь и краски. На текущие расходы уходило всего ничего.
– Хорошие картины. Хотела купить их, но владелец галереи отказал. Посоветовал договориться с вами на следующую.
Я работал над «соткой» в хижине и по уговору должен был продать ее хозяину через галерею. Так уж повелось в мире искусства, что посредником всегда выступает какая-нибудь галерея. Они забирают себе половину выручки.
Опять же через галерею владелец хижины купил мое время.
Мне было тридцать шесть, когда в начале лета я убил человека и меня посадили в тюрьму. Я отбыл три года. Образцовым заключенным меня не назовешь, но срок скостили, и я вышел на три месяца раньше.
– Не сочтите за грубость, но сейчас вы пишете куда лучше, чем до заключения.
– Покупайте через галерею.
– Мне сказали, что зарезервировать через галерею нельзя. Галерея продает только готовые работы.
– И получает свои пятьдесят процентов. Невероятно, согласитесь.
– Пока вы сидели в тюрьме, галерея продавала ваши картины. Они даже подготовили к вашему освобождению комнату и все, что нужно для рисования. Уж в чем-чем, а в черствости не упрекнуть, согласитесь.
– Пожалуй.
По выходе из тюрьмы я получил от галереи шесть миллионов иен. И еще отчитались за проданные полотна.
– Я так и думала.
– О чем вы?
– Редкому художнику нравится, когда кто-то встает на сторону галереи. В отсутствии здравого смысла вас не упрекнуть.
– Нечем тут гордиться.
– Вы разумны по мелочам. Расстраиваетесь из-за ерунды. Зато в серьезных вопросах, когда дело доходит до принципа, вы – борец.
– Может, и так.
– Как бы там ни было, я бы хотела зарезервировать вторую «сотку».
– Как хотите. В таких делах контрактов не составляют.
– Можно я посмотрю вашу нынешнюю работу?
– Пока что это пустой холст.
– От меня так просто не отделаешься. Я умею быть занудой.
– Заметно.
– Все равно своего добьюсь. Не мытьем, так катаньем.
– Это уже не назойливость, это страшно.
– Да, я такая.
Нацуэ Косуги вынула из пачки сигарету и прикурила от зажигалки «Картье».
– Говорят, до того, как переключиться на абстракции, вы писали натюрморты. Отчего столь разительная перемена?
Теперь, с сигаретой во рту, Нацуэ Косуги говорила более непринужденно. Она, словно специально выбрав подходящий момент, демонстрировала, что под деловым костюмом скрывается женщина.
– Художник правдив лишь на полотне.
– Абстракционист должен быть хорошим рисовальщиком, именно потому что пишет абстракции. И все равно вы как-то неожиданно переключились. Я видела ваши ранние полотна и поражалась вашему таланту рисовальщика. Отчего вы больше не пишете натюрморты?
– У меня и пейзажи были.
– Меня удивило, что вы не писали фигуры.
Нацуэ Косуги стряхнула пепел в хрустальную пепельницу. У нее были длинные тонкие пальцы с изысканным маникюром.
– Чем вы занимаетесь?
– У меня своя фирма. Мы занимаемся дизайном и уже приобрели кое-какую репутацию. Ну и с галереей тесно сотрудничаем.
– Пользуетесь своей привлекательностью?
– Привлекательность привлекательностью, а работа есть работа.
– А вы очень даже ничего, знаете?
– Женщине в жизни приходится пробиваться.
– Вы уверены в собственной неотразимости. Достойно восхищения. Я это имел в виду.
Нацуэ Косуги скривила рот в усмешке.
Я вынул из кармана сигарету и прикурил ее от «Зиппо». – Я к вам еще загляну.
Гостья затушила окурок и снова стала прежней. Я тоже смял сигарету, которую только что раскурил.
Проводил гостью до дверей, вернулся на кухню и стал убирать в холодильник продукты. Прихватив банку пива, поднялся на второй этаж.
Комната была размером в восемь татами, на стене висело полотно. У стены напротив стояла кровать наподобие больничной койки. Больше в комнате ничего не было, если не считать всякого рисовального добра.
Я отвел взгляд от полотна, плюхнулся на. кровать и уставился в потолок.
Мелкие трещинки никак не хотели складываться в какой-либо законченный рисунок, как я ни старался. Зато они начали приобретать цвета, которые постоянно менялись, как живые. Я наблюдал за переменами.
Я обнаружил новый способ убивать время. Поначалу, только вселившись в хижину, я частенько выходил на улицу и наблюдал за цветами земли. Любил спускаться в гостиную и сидеть перед камином, любуясь, как языки пламени меняют форму, раз уж цвет они не меняли.
Я уже освоился в мастерской, гостиной, спальне, а также кухне и ванной. Впрочем, хотя я и прожил здесь уже месяц, были в доме комнаты, в которые мне еще предстояло зайти.
Для меня дом был слишком просторным. Как бы сказать, больше, чем физически нужно человеку из плоти и крови. Впрочем, я не мог сказать, сколько пространства требуется моей душе. По какой-то неведомой причине я все время пытался сузить свое поле зрения.
Осушив банку, я разомлел. У Ренуара есть портрет обнаженной, и называется он что-то наподобие «дремота». Девушка на полотне не отличается пышностью его последних моделей. Я дважды копировал этот холст и возненавидел Ренуара. И все же когда меня начинало клонить в сон, я неизменно возвращался в те времена, когда перерисовывал его картину.
Меня разбудил телефонный звонок.
Телефон звонил редко, да и у меня не было потребности кому-то звонить, поэтому, вселившись в хижину, я перенес его в эту комнату.
– Я тут поблизости. Голос Номуры.
– Не сказать, чтобы я был занят.
– Аналогично. Как бы там ни было, я уже приехал. Почему бы не выбраться на ужин? Ты на вилле питаешься, ведь так?
– Приглашаешь?
– С чего ты взял? Никто никого не угощает. Я только спросил, как бы нам встретиться.
– Если я откажусь, ты сам сюда приедешь.
– Статья завершена. О том, как убивают художники.
Меня признали виновным не в убийстве, а в нападении со смертельным исходом в результате драки. В любом случае если я кого-то убил, значит, меня надо считать убийцей.
– Везет мне сегодня на гостей.
– Ты о чем?
– Я подъеду.
Не успел я ответить, Номура буркнул название какого-то ресторана в городе, время встречи и положил трубку.
2
В каждом близлежащем городишке имелся район, напичканный барами, обычно не в центре города, а подальше, на тихой окраине. В центре бары встречались редко – это были по большей части старые уважаемые заведения.
